logo

Виконт Дображелон

Западнo-Восточный Диван-Кровать


Виконт Дображелон


Восьмое марта близко-близко! Огромный Большой проспект, ослепительный и оглушительный, весь в черной сияющей грязи. Тротуары дымятся, высыхая. Моют окна. В воздухе носится мимозный дух. Решается вопрос: «Белая сирень» или «Красная Москва». – Кто помнит слово «Тэжэ»? А меня какая-то тупая тяга тянет в темные магические универмаги, где громоздятся душнокаштановые драпы, где волшебно-пестрыми слоями залегли крепдешины, чересчур нарисованные, как в страшном сне – но мне этот сон сейчас нужен и сладок. Взглянет на тебя с чужого плеча чернобурка ясным с точечкой взглядом: выше – волосы валиком, брови домиком и красный рот зазорного покроя. Ниже – кровавый клеш по щиколотку. Под этот клеш попадешь – все, никогда не воротишься. Попадешь в новую жизнь! Ужас и восторг! Пункт, с которого ведем наблюдение, выглядит так: нитяные чулки, кроличий капор, косичка. В археологии зарегистрированы ли «румынки»? (Отнюдь не то же, что «бурки»). Я недавно одну такую косичку лет десяти засекла недалеко от основного месторождения, в районе метро «Петроградская»: носик кнопкой, лобик наморщен, строгий ротик в ниточку, вид авторитетный. Сердце лопается от восхищения. (Вы слышите бульканье?) Эти моментальные вспышки сохраняются в памяти в виде как бы ментальных открыток. Одна из первых: луч солнца с пылинками осветил кухню: огромный комод виден снизу, с точки зрения пешком под стол. Вот другая: лес впервые, точка зрения на уровне травы. Золотые иголки громоздятся; радужные чешуйки копошатся; яркие сыроежки торчат, как игрушки. Стволы медные, теплые и все гудит и зудит от солнца и света. Из этого впечатления явилась в то лето истовая вера в эльфов. Эльфы выросли в душе из пестрого мусора, как сыроежки! Какая б ни была в наличии малость – хоть почки, клейкие листочки – душа готова! Летит, поет, кувыркается до изнеможения. А дома - и дома будешь стонать от верноподданной святой истомы, любя в няне каждую складочку, каждую морщинку. И в школе: обожать, влюбляться, бояться, замирать, стесняться, стоять с падающим сердцем, подкарауливать, не подавать вид. Сгорать от стыда. Краснеть как рак. Уходить в глухое молчание, запираться, погрязать в небрежении собой, тупо перечитывать все те же книги, робеть, неметь, не сметь. Вот мне уже тринадцать лет, я уже давно в этом формате, формате неаппетитном и непрезентабельном, я в нем заскорузла, я давно совершенно готовая и никуда дальше. По бесперспективности меня сравнить можно лишь с любимым героем романа «Виконт де Бражелон». Рауль! Да плюнь ты! Живи дальше! Тпру, ни с места. Моя жизнь плотно схвачена, без зазора, машиной «преступление-наказание». Самоходная эта машина не остановится и с пути не свернет – что ни делай, только крутит колесо вперед да ходу поддает. Поэтому интересно все, что этой машины помимо: разбойники, пираты... Но это в книжках, а в жизни – в жизни ни одна гуманная нотка от меня не укроется, и я буду ею садомазохически упиваться. Ведь неожиданная доброта – это как удар, только сильнее – без удара. На этом фоне возникший гуманный учитель рискует быть залюбленным вусмерть. Ребенок легко покупается на личный интерес: нам ты нравишься больше Васи и Пети, а ты за это полюби нас больше папы и мамы; и готово – у тебя роман с властью. Бедный Рауль! Ты уши развесил, нюни распустил, а ей все мало, она губу воротит, не угодил, мол, каждый день новые претензии, и ты не понимаешь, что ей надо? А власти именно не надо, чтоб ты понимал, ей ты такой и нужен – непонимающий, вечно трепещущий, все еще надеющийся. Так тобой, дурнем, владеют, пока не прояснится твоя голова. На день рожденья (десять лет) в лагере на линейке внезапно персонал столовой одарил меня шикарным кремовым тортом. От сопоставления тривиально-личного характера оказии с волнующей официальностью ритуала в душе произошел экстаз. Торт сигнализировал о высшей человечности лагерных властей, стирании всех и всяческих граней и чуть ли не о семейственной доброте всего строя ... но тут вся наша палата одновременно скривила рожу, ибо персонал столовой, смеясь в лицо благим намерениям официоза, и к вечеру, добавим, явно под шафе, стер пышный крем на соли вместо сахара. Но вот уже и иллюзии утрачены. Глухое время оползает, тает снег, обозначаются подвижки; открывается светлое большое небо. Ленинград ложится белесыми, чуть подкрашенными перспективами: вот мясисто-розовый, развратно-потемкинский 18 век, вот зеленый строгановский. За ним рыжая рустовка, дальше строгий шоколад, наверно, масонский, – рядом охра, а там лимонно-белые колоннады. Поверх налито бледноголубое вино. На таком ветру хорошо поплакать – уж слишком зябкая это краса. Несите мня, ноги, несите к Артиллерийскому музею, где пушечки допетровские сидят рядком, как жабы, вдоль Кронверки, и снег уже сошел с жесткой мертвой травы, и прутики верб стали вишневые. Можно пойти на Ситный рынок, купить раскидай на резиночке, упругий и убогий: и болтая им, бегом-бегом, мимо Монферрана и Добужинского, мимо Осмеркина, Белкина и Петрова-Водкина – туда, туда, к кино «Арс»! – А чуть вглубь Большого, кто помнит контуженного торговца тетрадками у скобяно-москательного подвала? – вероятно, приюта скобарей и москалей? – откуда шел теплый дух мастики? Каждые две минуты этот продавец – чем было опалено его лицо, каким ужасом? – продавец этот содрогался, как будто недоодел свой ватник и толчками все плотней вдвигался в рукав, и хлопал по себе руками, как пингвин в научно-популярном кино «Свет» или как оперный мужик. А коммунистическая гуманность расселилась теперь широко. Как-то – дело было в Амстердаме – я выгуливала маленькую дочку, и подвернулся нам бесплатный детский кружок, руководимый добровольными социально устремленными воспитательницами (белые штаны с черным мужским пальто, прыщи, сигареты и кашель в кулак – знаете этот тип?) Под их надзором десяток мучнисто-бледных льняных деток, стриженых в скобку без различия пола, готовились к встрече Санта-Клауса. Это надо знать! На Николу Зимнего, в начале декабря, дети выходят на улицу из школ и детских садов, и Санта Клаус, един во многих лицах, проезжает одновременно по всем кварталам Амстердама в открытой пролетке с кучером впереди, на кучере песочный цилиндр, крылатка, борода лопатой! Сам же святой является взорам народа в алой митре и рясе. Свита святого – арапчата в колетах и до смешного коротких штанах пуфами – бросают в толпу конфеты. Культ голландского Синтеркласа носит многие черты культа карго, т.е. заморских товаров. Легендарный старикан прибывает на корабле прямиком из Испании и привозит с тобой тюки духовитых колониальных сластей, на добрую память о лютом испанском владычестве. К Санта Клаусу легенда в том же испано-мавританском колорите приделала слугу-арапа, по имени Черный Пит. Вот этот самый Черный Пит, теперь преобразившийся в угнетенный кем-то народ Африки, политкорректный спутник отсталого святого, всячески выпячивается на первое место, ясное дело – с прицелом старика Синтеркласа вовсе затмить. В предвкушении этого бледным деткам, не охваченным дошкольным воспитанием, радикальные филантропки наваксили мордочки липким черным гримом, преобразив их в Черных Питов, к их шумному ликованию. Пока кто-то не попробовал отскрестись. Но колесную мазь не брал ни скипидар, ни ацетон, ни царская водка. Щеки воющим детям протерли до ссадин, однако ничто не помогало – личина приросла. Благонамеренная забота о социально ущемленных малютках вышла солона, под стать хрущевскому оттепельному торту... Все холоднее на ветру, и ты все глубже втискиваешься в ватник. Бедный Рауль!