logo

Зовные стенанья

Западнo-Восточный Диван-Кровать


Зовные стенанья


Офорт меня


 


Одинмой приятель сочинял одни списки действующих лиц, без всяких пьес: фамилии тамиздевались над именами-отчествами, профессии подхихикивали над фамилиями.Списки на глазах у вас самопроизвольно взрывались фейерверком конфликтов –прилаживать к ним мочальный хвост длиной в четыре действия было бы совершенноизлишним.


Приятель был настоящий филолог. Внимательному филологическому глазу исухой справочник Тарасенкова по стихотворным книгам первой половины 20 векапокажется интереснее авантюрного романа. Для других – алфавитный список авторови книг. А такой откроет и сразу разберется, кого полюбит, кого возненавидит,кого осмеет детским смехом. Глядишь и видишь, и впрямь: вот эту книгу написалхалтурщик, эту дурак, эту плагиатор, а вот – типчик, литературой гвоздизабивающий. Причем, похоже, что все эти тенденции обозначаются задолго дореволюции: Советы не так уж виноваты.


Вот, полюбуйтесь, типичная дореволюционная халтура:


Дунин Василий, поэт-крестьянин. Война на верху конки, или Женский персоналодержал победу. СПб., 1905. Его же: Жених из Апраксина рынка илиЯпонские зверства в квартире купца Труболетова; Печальный случай наДальнем Востоке. Сестра милосердия у умирающего своего жениха.


Весь этотвыброс поэтического творчества пришелся на 1905 год. Тогда же и иссяк. Тутсамое интересное – это двадцатитысячный тираж. Обратите внимание – через всеэти заглавия проходит тема жениха. Но жених чахнет и слабеет. Женский персоналявно одерживает победу. И как-то это связано с засыханием творческого родникапоэта-крестьянина. Но ничего – зато не скудеет муза писателя-сапожника:


Зайцев Петр. Родные песни. Стихотворения писателя-сапожника. Москва, 1902.


Причем,не обязательно писатель-сапожник выходит весь из народа. Он может реализоваться,например, как барышня/барыня:


Анджелла. Дневник дней моих и ночей грани. 1910.


Безошибочныйпризнак пишущего сапожника/сапожницы – инверсия. Ср. например:


Н. Ложкин. В наш век эгоистичный. Поэзия лет новых. В стихотворной форме.1915. Вильна. (Ну почему же, почему не «В форме стихотворной»?)


Дачто там, даже приличный Вс. Курдюмов издал как-то раз сочинение«Ламентации мои» (присовокупив угрозу: «80 нумер. экз. и в продажу непоступят»). Ничего, мы этот удар переживем. Ламентации мои, цветики степные.Покачнемся, но сдюжим.


Аможет, указание на стихотворную форму само по себе уже подозрительно? А ну,проверим гипотезу. Никак это еще один симптом халтуры?


Косткин Г. На страшный бой, или Гений и паразиты. Роман в рифмованных стихах. 1902. Кажется, мы правы. У Пушкина роман в стихах просто. А тут врифмованных стихах. Дьявольская разница!


Вособенности же опасайтесь новых, неслыханных жанров:


Балакирев. Сверх-книга, сверх-рассказы, сверх-стихотворения, сверх-басни,сверх-романы, сверх-анекдоты, сверх-танцы. Худож. юмористический сборник.СПб., 1903 или:


Егоров Павел. Черная орхидея. Рифметы страсти. М., Кассиопея, 1918. Намочень понравились эти рифметочки, нимфеточки. Не по годам страстные.


Авот, казалось бы, ничего подозрительного не просматривается:


Емельянов-КоханскийА.Н. Обнаженные нервы. (Вроде бы ничегоособенного – но автор тут же выдает себя с головой чересчур уж подробнымкомментарием): изд. 2, совершенно испр. и значительно доп. произведениямипоследних лет. С приложением нового портрета, краткой автобиографии, особогошутливого отдела «Слезы плешивого черта». (Автор этот действительно прославилсясвоей никчемной претенциозностью.)


Всеэти семена, в таком обилии посеянные до, дружно всколосятся после: вот какой-тосоветский уже бедолага издает сборник под следующим названием:


Кованый Ковш(Офорт меня). М. 1921. Меня прямо пронзил этот «Офортменя». А рядом какой-то страдалец печатает книжку под титлом «На пороге ксмерти». И тут же некто по фамилии Жижмор М.Я. именует своесочинение так: «Шляпа. Куцопись». 1922. Дальше – больше и круче:


Земенков Борис. Стеорин с проседью (так!). Зовные стенанья. Военные стихиэкспрессиониста. 1920. Попробуй-ка теперь забыть эти зовные стенанья!


Исподвольоформляется отдельная фракция: наименования книг из обрубков слов или гугнивыхи загадочных сокращений. Здесь представлены:


ЗолотухинГеоргий. Смертель. Поэма. Севаст. «Таран».1922.


Сусанна Мар. Абем. М. Показательн. тип Пром.-показат. выставки ВСНХ. 1922.


Новсе-таки похоже, что после заварушки наибольшее развитие пришлось на сиротскуюдолю поэтов-сапожников:


ДеревенскийФома. Сказки, песни, складки, быль. (Три периодакарандашного писания). Варнавин. Тип. Союза кооперативов. Хотя честноеслово, это карандашное писание как-то его реабилитирует. Прямо Розановкакой-то. Тот, правда, был Варварин, а не Варнавин.


ГаврилДобржинский-Диэз. Про Союз, да про устав и насчетбатрацких прав. 1927. Он же, Гаврил: Вася-селькор. 1925. КакИвановка-село к севу общему пришло. Рассказ в стихах. 1928. Эврика! Это жГаврила! Может он и есть прототип Ильфа и Петрова? Служил Гаврила в сельсовете /Он батраков осеменял!


Долев (ДядяТришка). Веселей, моя гармошка, подпевай, батрацкийхор! Сборник песен, частушек и сценок о труддоговоре и союзной защите.1927. И такого еще названий двести.


Ноне надо думать, что во всем виноваты ревущие двадцатые (хотя наверное в Россиии рев стоял на свой особый лад). Опять же повторяю, что жанр этот исконный, икоренится в национальной традиции. Не верите? Так вот вам:


ИсполатовСергей. Сборник стихотворений религиозного ипатриотического содержания. Пг. Имп. Ник. воен. акад. 1914. Даже имя автораподобрано квалифицированно.


Нетолько между именем автора и названием книги возникают странные и частомногосмысленные отношения. Даже указание на издательство или типографию – делововсе не безразличное. Похоже, что оно порой сообщает некое художественноекачество: показательна здесь Сусанна Мар. Книга ее стихов «Абем» (ахем-ахем!),изданная ни больше ни меньше – в показательной типографии ВСНХ? Вот еще яркое,красочное сочетание:


Карчинский И.Н. Красная лира. Опочка. Тип. Опочецкого уисполкома Псковск. губ.1924. И нечего краснеть. Чем уисполкомская кровавая лира хуже верноподаннойхалтуры Исполатова, спущенной нам из Имп. Ник. Воен. Акад.?


Мандельблат С. Напевы. Крыжополь. (По-моему, удача, эти напевы непосредственноиз Крыжополя с их особенным тембром.) Порадуется глаз, я уверена, и такойкомбинации:


Карманов С. Звуки сердца. Нижнедевицк. тип. Моск. гор. Арнольдо-Третьяков.училища глухонемых. (Глухие звуки сердца? Немые звуки сердца?) А здесьскрывается какой-то сюжет:


Несмелов Борис. Родить – мужчинам. М. Тип. ГПУ. 1923. Пульсирует. Толкается.Вот-вот выйдет наружу. Причем-то здесь именно ГПУ. Но причем?Повесть онастоящей мужчине?


Типографии,издательства… Они и сами по себе –  сочная тема:


Штрихи и блики. Киевская первая артель печ. денег (штрихуйте аккуратнее). Илимосковское издательство «Чихи-пихи»? А «Свердлгиз»? А «Мордгиз»? А мучительнонепонятный «Бурмонгиз»? А страшное чудовище «Держлитвидав»? (Волкодав прав?) Новсе равно всех их перекрывает «Изд. Неученического клуба». Тифлис. 1918.


Мненравятся также издания Общества трезвости, типография «Бережливость», изданияПсихологического кабинета знаний оккультных наук (тут что-то лишнее,чувствуете? Похоже, что знания). Издательство можно назвать «Долойнеграмотность», можно назвать «Грамотность», а можно и тип. т-ва «Сарапонь».Или типография «М. Пивоварского и Ц. Типографа»? (Це типограф, а не то, шо выподумали). Но нет, нет, есть еще лучше: Худож. комиссия по организации духа приком. воен. тех. помощи. 1917. Вот оно. Февральский разлив глупости, халтуры ибезответственности. Организовали нам духа! Вот почему, когда надо было, неоказалось в наличии ни военной, ни штатской, ни тех – помощи, ни этих.


Нодавайте же рассмотрим поподробнее, какие нечаянные, но оглушительные эффектывозникают порой просто из случайного сочетания имени автора и названия егокниги.


Кобелева Ольга. Озаренность. (О Ольга! Отдайся! Озолочу!) 


Иногдаимя автора нестерпимо изысканно. А название книги по контрасту подчеркнутоприземленно: например, имя автора Дебогори. Ты ждешь мистического,терпкого, а книжка называется: «Что сказал Клим про Авиахим?»


Ему вторит ДебуаА. «Под гул заводов». 1924.


Или вот,какие в жизни есть контрасты:


Николай Надеждин в Праге назвал свою книжечку «Разуверенье». Либо меняйназвание, либо бери другой псевдоним. А как вам:


Дракохруст А. Миру быть на земле. Влад. 1951. (Что и мир в таком звуковомсопровождении? Вы слышите хруст костей?)


Авот наоборот – удивительный случай гармонии. Тут и имя автора, и названиесборника, и даже типография как специально подобраны:


Иванилов В. Вопли сердца. Курск. тип. бр. Н. и В. Ваниных. 1902. (Не ходилбы ты, Ванек, во поэты).


Ещепример редкостной однородности всех частей:


Макарочкина Нина. Синичка.Нальчик. 1955. (За такое бы чик-чик сделать).


Ноесть же, наконец, и просто глупость: ну что, как не глупость, дурь откровенная,под локоть пихала, чтоб название книги ставилось в таких странных ракурсах?


Лейтес А. Твоих ночей. Киев. 1920. Или:


Деген Юрий. Этих глаз. Пг. 1919. Вы не поверите, но есть и в дательном:


Сиянию голубыхочей. Таганрог. 1916. Кто – не помню.


Затокак ликует, как отдыхает измученное око, когда натыкается на  хорошее название.Например:


Д. Майзельс. Трюм. Стихи. (Помните у Набокова: «простенькое “Ноктюрны” иизысканное “Пороша”»?) Пг. «Сиринга». 1918. Интересно, что такое сиринга? То литростник, то ли шприц? Браток прикололся, кажись.


Шалфейные холмы. Правда хорошо? Но подпортил псевдоним: Amaryllis. Эта луковица рядомс шалфеем его прямо забивает. Что нам еще понравилось?


Езерский В. Дождик-стеклянные ножки. М. 1929.


Был такой С.Алымов. В Харбине в 1920 издал книжку «Киоск нежности». Однако, наодной нежности не продержался, киоск закрыл и стал военморпоэтом…


С1930-х годов все названия становятся одинаковыми. Редко-редко кто удивит. Вотгрузинский сатирик Аракишвили взял и вдруг назвал свою книжку «Веснуна лето он сменил». А ленинградец Сергей Нельдихен, персонаж многихмемуаров, озаглавил свою «Он пришел и сказал» (1930). Нам ещепонравились названия книги Наумовой Варвары «Чертеж». Л. 1932.Запомнился у Наседкина В. «Теплый говор». 1926. Крестьяно-пролетарствующиепоэты иногда по домотканному оксюморонному рецепту выдавали очаровательныеназвания: «Соломенные кружева» (Долин Марк. Рязань. 1928) или «Гранитныйлуг» (Доронин Иван. 1922). 


Раноили поздно начинают вырисовываться некоторые закономерности. Вот одна большаягруппа: отвечает на вопрос, как не надо называть книги:


Отзвуки исилуэты.


Штрихи и блики.


Огни и тени.


Звезды илотосы.


Грезы и чувства.


Думы и краски.


Этагруппа однозначно относится к халтуре дореволюционной. К ней же относятся «Белыецветы», «Мерцания», «Бессмертные звуки сердца», «Песни любвимимолетной». Квинтэссенция книг этого типа:


Медор. Трепетные дни. Поэма в сонетах. Пг. «Босежур» (я просто падаю).1916. Какая отборная собачина! Тубо, Медор, Анкор, еще Анкор! И псевдоним, иназвание, и жанр, и даже издательство. Как говорят, пардон, бонжур.


Послекраткого перерыва на двадцатые, когда книжки назывались «Даешь кооперацию»,надолго стабилизировалась советская халтура:


Под краснойзвездой.


В пути.


Путь по горам.


Слушая Москву.


Улица мира.


Светлый день.


Солнечные дни.


Заря над лесом.


Весеннее утро.


Родные места.


Отчизна.


Страна родная.


Письма друзей.


Земляки.


Простые люди.


Живые огни.


Голубые долины.


Горные долины.


Песни войны.


Тутподрубрика: Военная халтура:


Отзвуки войны.


Во имя жизни.


Всегда вперед.


За родину.


И,наверное, больше всего – детской халтуры:


В школу.


Лето.


Козленок.


Веселыекартинки.


Так мы живем.


В родной стране.


Веселыезверюшки.


Наш сад.


Наша улица.


Хитрая лиса.


Угадай-ка.


Костер.


Раньшебыли плагиаторы. Например, Лев Моносзон назвал свою книжку «Сердцепудреное» (тип. «Автомобилист». 1917), прекрасно зная, что не тем помянутыйнами Вс. Курдюмов в 1913 издал книгу стихов «Пудреное сердце». Атеперь не надо оригинальничать, и никто тебя не поймает. Назови книжку не «Весеннееутро» и не «Заря над лесом», а «Весенние зори» или «Утронад лесом». И все в порядке. Печатай. Не сумлевайся. 


Средиэтой массы серятины, чуши, ерунды, дряни, белиберды и халтуры, халтуры, халтурыредкими блестками светятся нормальные поэты и нормальные заглавия. Так устроенаэта действительность. Что ж, тем дороже все хорошее, оно и должно быть редко.Поэтому с такой благодарностью вздрагивает сердце, когда попадаетсякакой-нибудь


Медовый Городок, или


Весенняя Жуть, или


Вдоль по сахару (это К. Чуковский, 1929).


Ивсплывает вопрос, со дна души подымается он, высовывает из-под панцыря кожануюголову, ворочает под морщинистыми веками налитыми тугодумным усилием глазами:


«Являются те,настоящие поэты, сливками с этого молока? Изо всякого ли базисаобразуется надстройка?»


Спасибо,товарищи. 


 


Вглуши расцветший василек.


 


Ах,да что там книги! Настоящая драгоценность, creme de la creme, квинтэссенция,увлекательнейшее чтение - уже сам по себе алфавитный список поэтических имен.Тут рядом Вещий Олег и Вещий Баян. Есть даже Чуть не Крылов.


Этоя забежала в индекс имен того же Тарасенкова. Боже мой! Как удивительна нашапоэзия! Какие причудливые имена! Среди поэтов непонятное обилиепрофессиональных псевдонимов: Боец Иван Муха, Петров Рабочий,Самоучка-Сирота. Но, похоже, больше всего поэтов почему-то скрывается зауютным псевдонародным обозначением "дядя": Дядя Тришка, ДядяКондрат, Дядя Левонтий, целых двое Дядь Саш. Тут же и"деды": Дед Травоед, Дедушка Тарас.


Авот тоже профессиональные или статусные псевдонимы, но вовсе недемократические, а аристократические. Вот целый список:


Барон Зэт, Граф Нулин, Тонкий знаток, Голубой Филадельф (Интересно, в каком смысле голубой? И в каком смысле братолюбец?) ХолодногорскийДемон, Эол-Помпеев С. Иногда наличествует самоирония: например, Нуар деГрегуар.



В отдельную группу сбиваются псевдонимы пролетарские:
Неграмотный К.
Трудовой В.
Емеля Бледный.
Безвестный А.
Бездольный П.
Бездомный Б.
Босой П.
Прямо путеводитель по "Мастеру и Маргарите". И в конце спискапудовым восклицательным знаком мрачный
Молот.


Другаябольшая фракция объединяет носителей двойных фамилий. Например,
Голубев-Багрянородный. Товарищи распространяют себя с повышением вранге. Какие комплексы здесь преодолеваются? Или:


Васильев-Забайкальский.
Власов-Окский.
Это самораспространениетерриториальное. Но вот совсем странные случаи, непостижимые уму:
Пырлин-Рачшковский.
Оленич-Гнененко.


Похоже,что авторам этим не выйти было из заколдованного круга, как ни старайся. Рачшковскийничуть не более благозвучен, чем Пырлин. А Гнененко чем-тотаинственно связан с Оленичем. Как будто это масть. Или, например, Афанасьев-Соловьев,или Бодров-Елкин. Или Окулич-Окша. Обе части псевдонима почтиодинаковые и как будто ничего не добавляют. Это чисто количественноераспространение. В таких случаях почему бы и не утроить свое имя? Например, Егоров-Чащин-Ваеч.


Есть совершеннозагадочные авторы:
Соколов Ася. Так оно себя назвало.
Любацарт Мимоза. На имя-фамилию рассчитайсь!
Осталось перечислить любимцев. Вот они. И, согласитесь, они нездешней красоты:
Соанс О.
Ива Петр.
И самый-самый:
Н. Грусть. Я люблю тебя! Здравствуй, Н. Грусть! Зачем назвалсяГрустем? Не грусти, Коля.


 Наше исследованиебыло бы неполно без еще двух фаворитов:
Жаб А.
Пуп А.

Почему бы человеку захотелось вдруг так себя обозначить? Жаб А. или ПупА.? - А? - А?


Ивот тут, в эту самую минуту, в доме появляется Словарь псевдонимов Масанова,правда, всего один том из четырех, но все равно - ты уже не в библиотекебегаешь из каталога в общий зал и обратно и смотришь на часы, как бы неопоздать задать корму домашним хищникам. Ты, привольно раскинувшись на равнине,подобно рекам матушки-России, свободно и неспешно катишь свои воды, рассыпаясьна сотни ручейков, теряющихся в зарослях мелкого шрифта… и т. д. и т. д. Однимсловом, ловишь кайф.


Ах,какие были ожидания. Не говоря уж о предвкушениях. Однако им суждено былоразбиться о серые, унылые и непоколебимые утесы фактов.


Потомучто большинство псевдонимов оказались серы как мыши и неприметны как вши. Болеетого, выявилась главная задача псевдонимов - ею оказалось прикрытие. Какие-тобуковки, точечки, звездочки - серый защитный балахон. Например, Н. В. - Энве,Не-Ве, вот сейчас из небытия вылезет фантом - вот он: Неверов. Сдругой стороны высовывается его двойник: N. W. Вот он сейчас у наспревратится в Норд-Веста. И такого больше всего. Тьмы, и тьмы, и тьмытакже Базаровых, Андреев Колосовых (есть даже Сын Пигасова),Лаврецких, Хлестаковых. Море разливанное - Лоэнгринов, Донжуанови вообще всяких Донов. Чем заношенней, тем лучше. Можно также выкинутьгласные, перевернуться, зашифроваться, нишкнуть: Пушкин в НКШП. Илиобыграть идею "я": Яго, Эго, Нея. Или идеюскромности: Зеро, Зеров, и многочисленные Никто: отвеликого до смешного.


Мыпустились в плавание, одушевленные верой, что удастся словить Жар-птицу.Псевдоним райской расцветки, никому не ведомый. Но и вера никнет без дел! Итак:псевдоним - это общая, заношенная форма цвета хаки. Ее натягивают как раз чтобыспрятать уникальное, подлинное, пестрое, свое, чего не придумаешь, что влепленослучайно и навек: свои собственные нелепо оранжевые, палевые, лазоревые перья,которые зазеваешься - увидят, руками замашут, словят и голову свернут. Ипоэтому настоящие красивые и просто характерные, древние и простозапоминающиеся имена все меняли на нечто усеченное и усредненное:


Зачем,спрашивается, Петр Война-Куренский, переводчик конца XVIII века, скрылся залитерами ПВК? Почему выразительный Гнилосиров прикинулся бледным Гавришем?На что автору по фамилии Говорливый было прятаться за буковками ЗГ? И покакой причине, скажите вы мне, мадам Доппельмайер-Вердеревская, во втором бракеФаворова, укрылась от ответственности за инициалами ЮД? Понятно, чтосотрудник журнала "Тара и упаковка" С. Граевский хочет, так сказать,запаковаться в холстину, на боку начертав лишь СГ. Но почему звучный ТертийБорноволоков вдруг захлебнулся, подавился и обозначился БРНВ? Я бы непроменяла юбилейную фамилию Бублейщиков на будничный псевдоним Будников.А библиограф Дараган - он почему выкинул неприличный вымпел "Педе"?Это маскировка. Маскхалаты. Литературные ниндзя. Когда под своей фамилиейпоявиться почему-то ниндзя.


Почемубы? Ясно, что Де Турже-Туржанская скрывает свое классовое происхождение ипроникает в МОДП (Московское объединение детских писателей) под фальшивымфлагом "Пашинской-Арбатской". Надежда Николаевна Дебогори (илиДегобори, словарь не уверен) -Мокриевич (та самая, от которой мы ожидалибольшего, чем "Как Клим влип в Осоавиахим") догадывается (я надеюсь,что не слишком поздно) залессироваться в созвучного эпохе "Прокопиева".Но и в отсутствие карающей руки и прямо чуть ли не в предвиденье оной такойнеожиданный в наших широтах экземпляр, как Де-ля-Филь-де-Пельпор, графВладимир, подписывается "Петр Артамов, вяземский мужичок". Акнязь Всеволод Долгоруков косит под "Отставного прапорщика Кочергу".


Прочь!Нам бы душой отдохнуть от этих трусливых мимикрирующих особей. Где жеотдохнуть? На заведомых, заклеймленных замухрышках, носителях имен сирых изадрипанных. Которым, наоборот, охота судьбе в отместку разукраситься заемнымирегалиями, воткнуть себе ярких перьев побольше и куда попало. Вот Какушкин,например, - он у нас меняет имя на "кн. Поганский"! АГунаропуло на "Холодногорский демон". Но логику в человеческихпоступках мы искали бы напрасно. Глядите все: Голова Елизавета Саввишна - онаберет псевдонимом почему-то не "Великолепно-одетова", а еще болеегадкую фамилию "Гадмер". С другой стороны, какой-то Голубев,наоборот, переделывается в "Нагов". Заголимся?


Нет.Выясняется, что в псевдонимном бизнесе есть эпохи. Волны. Моды. Надо подойтиисторически, тогда есть шанс что-то понять.


Спсевдонимами по крупной начала игру, конечно, сама Екатерина-матушка.Пользовалась при этом разными машкерами. То переоденется любезница "Неизвестнымканоником Ignorante Bambinelli", то прикинется "Любомудровымиз Ярославля", а то пошутить изволит, народ повеселить - и вот оне ужне оне, а "Разнощик Рыжий Фролка". Народ, понятно, ликует.


 Пропушкинскую пору все учили. Я тоже учила. Однако же не знала, чей псевдоним"П. Глечик". Пари держу, что и вы не знаете.


Ивот тут-то незаметно возьми да и родись поэт Глебов Леонид. Это произошло в1827 году в селе Веселый Подол. Вырос, подолом махнул и взял себе псевдоним"Капитан Бонвиван", что при такой экологии и не удивительно.Это был симптом. На Руси народилось племя юмористов. Ефебовский П. В. (ум.1846) взял псевдоним "Фон Женихсберг". Гавриил Жулев, тожепоэт, из Петербурга, подписывался "Скорбный поэт и купец Комидиантов".А некто Павел Заведеев из "Развлечения" в духе наступающего временипридумал себе росчерк "Поль-За".


Ужена горизонте замаячил великий Козьма Прутков. Уже шестидесятники поставили дело(Дело! Эх, нету в компьютере ятя!) развлечения на широкую ногу. Веселилисьмного, грубо и талантливо. Лучше всех был сам Коля Добролюбов, он же АполлонКапелькин, он же Конрад Лилиеншвагер, он же Неглигентов, идаже - сгинь, рассыпься! - Андрей Критский.


 Нои диаметральный революционным демократам Виктор Буренин, потому что тожешестидесятник, умел и любил щегольнуть псевдонимом: "В. Монументов","Граф Алексис Жасминов" (потом глупый Емельянов-Коханский емуподражал и не без успеха: "Граф Ундинов"). Не забудем боевогоВарфоломея Зайцева и его рекордный псевдоним: "Состоящий придепартаменте по литературным внушениям Фаддей Элоквентов-Шпионский".Были люди!


 Почасти длинного псевдонима отличился сенатор Матвей Карниолин-Пинский (ум.1866), чуть не побивший рекорд Зайцева: он подписывался "Аристотелид -рыцарь гекзаметра". Его чуть перекрыл революционер-народник ВолховскийФеликс, эмигрант (ум. в Лондоне в 1914). Тот запечатлел себя в истории как"В глуши расцветший василек".


Ивсе-таки мы его нашли. Многоликую увертливую бестию, неведомого генияпсевдонима. Это универсальный и протеический Александр Максимович Герсон,журналист и юморист, умерший в 1880-х. Он покрывает собой все эпохи:



Бруттов Кассий - классика;
Водочный спиртовой заводчик У. Р. А. - архаика;
Востроумов Наркиз - явно сентиментализм;
Гекзаметров - Мавзолеев - ложный классицизм.
Тут валом пошла натуральная школа:
Гостинодворский приказчик Полуаршинов;
Землевладелец Тарас Куцый.


Вот и гегельянствозамерещилось:
Философ Нехайтаков (всякое сходство с хай-теком совершенно случайно).


И в перспективереализм (с мифологической подкладкой, как и полагается):
Сырой, Нил;
Семь Семенов (оцените!); и даже


Поэт Запыленный(никак папаня нашего Иванушки Бездомного?)


Герсон умер, оставивпишущих брата и племянника, но увы, не наследника.


 


Вконце века все вдруг возлюбили Англию. Раньше только Данила Лукич Мордовцевподписывался "Джемс Плумпуддинг, эсквайр", а теперь все. ВласДорошевич стал Globe Trotter. Гнедич Петр - Лорд Бокс. Нонастоящий псевдоним, хватающий за душу, создать было слабо. Правда, былизабавники: Гайковский из Харькова начертал на знамени псевдоним "Битокв сметане". Некто Горлицкий подписывался "Нат Филькин-Тон".Домучивали романтические псевдонимы: у знаменитого переводчика и издателя Н.Гербеля получился удачный: "Эраст Моховоев, последний эпик".М. Н. Волконский, автор незабвенной "Вампуки", создал шедеврпсевдонима: "Анчар Манценилов".


Занимался,судя по датировке, настоящий XX век (который тут как раз недавно прошел). И вэтом нашем веке успехи по части псевдонимов были нешуточные. А главное -массовые.


Исследованиепоказало, что многие революционные поэты в определенный момент, когда всесиротские псевдонимы (босые да рваные) оказались разобраны, вынуждены были ксвоему, как это тогда называлось, "шаршавому" прозвищу приклеиватьдобавки: или титул Волжский, Волжанин, Вологжанин и т. д.;или скромный привесок "Скиталец", или уж, в самом крайнемслучае, частичку "Прибой". Главное, не выпендриваться.


Взависимости от обстоятельств то сжимались, как воробей: например, ГавриловФедор Григорьевич, сотрудник газеты "Трудящаяся беднота",подписывался "Женька Окурок", –  то росли, как воздушныйпирог: тот же Гаврилов в нужные моменты себя обозначал, как "ЗаревойАлександр". Мы глубоко погрузились в историю жанра. Пора вынырнуть.


 Нонаш век, выясняется, еше не разгадан. Вот Евгений Петров придумал псевдоним"Дон Бузилио", а Михаил Булгаков - "Эмма Б.",то есть не Бовари, а М. А. Булгаков. Но именно Михаила Булгакова как раз вСловаре Масанова и не оказалось.


Тутнадо заявить во всеуслышание: есть и в наше время неизвестные герои псевдонима.Вот, например, наша не просто современница, а подруга Майя Каганская в глухомКиеве 1970-х подписывалась простенько: "М. Леско". Певуче инационально. Привет от Манон.


 Нашепутешествие окончено. Карманы разбухли от карточек. Псевдоним набухает сюжетом.Вот мелодрама: братья Герцо-Виноградские, Петр и Семен Титычи. Оба пишут, одинпод псевдонимом Лоэнгрин (Лоэнгрин Титыч!), а другой, кто бы могподумать, Колокольчик. Вы слышите музыку?


 Атут трагедией чревато. Помните, был такой Н. Ежов? Якобы друг Чехова, а насамом деле его завистник. Так он подписывался Людофил. Холодеют члены.Каково?


 Илик вопросу об оригинальности. Нет, поистине, псевдоним - это именно общеевыражение лица. Это литературная униформа. Роясь в словаре, нашли мы "Сирина".Так подписывалась еще Аделаида Герцык, сотрудничая в "Весах" в1905-7. (И вообще, даже такое издательство было.) Юный Набоков, читая журналгде-то во время войны, конечно, псевдоним (или издательство) заметил –  изабыл. А потом решил, что "Сирин" сам зародился в тайниках егосущества.


 Идаже Хармс оказался подобным же, скорее всего невольным, плагиатором. И у кого?У раскопанного нами великого псевдонимщика Герсона. В числе его масок мы нашлитакую: "Карл Шустерле". Это и есть, конечно, прототипхармсовского Карла Ивановича Шустерлинга, памятного всем с младых ногтей.


А Глечик П.?


Вы не догадались?


Он.


Николай Васильевич.