logo

Выть на Волгу

Западнo-Восточный Диван-Кровать


Выть на Волгу


Чей стон раздается? Мой стон. Потому что действительность уходит как песок сквозь щели бытия. Расползается под пальцами. Сыплется как песок. И это страшно. Куда, куда ты? Стой! Например: Мы выросли в убеждении, что лучший фильм всех времен – это «Касабланка»: тут все наше поколение было едино. Я спрашивала об этом Толю Розенцвейга, московского переводчика-синхрониста, и ленинградца Женю Рейна, и даже неизвестного капитана белого прогулочного кораблика, курсирующего по Днестру. Тот вдобавок еще и в настоящей Касабланке побывал. Все помнят, что «Касабланка» открывается жанровой сценкой. В вишистскую Касабланку едут беженцы из Европы, чтобы купить (ибо в Касабланке покупается все) визу в Америку. Даже если им виза, с точки зрения нацистов, настоящих хозяев положения, не полагается. Например, из-за их неправильного происхождения. В начале фильма группа пожилых, испуганных, буржуазных евреев лихорадочно учит английский. И для практики тренируются, разговаривая друг с другом: «Вич воч?» – «Хальф найн» (или нойн? Но этот хальф совершенно немецкий «хальб») – «Сач мач!» Скоро они приедут в обетованную Касабланку, к лишенным сочувствия циничным левантинцам, и окажутся в кафе очаровательно политически-некорректного Хамфри Богарта (который помогал в Испании франкистам, потому что неспортивно сочувствовать выигрывающей стороне). В кафе, укомплектованном русско-еврейскими и просто русскими эмигрантами (тогдашняя действительность). Так вот, Рик есть, Касабланка есть, Сэм, который играет еще раз, тоже есть. А диалога «Вич воч?» – «Сач мач» нет. И больше никогда не будет. Я имею в виду видео-версию, взятую напрокат в самой престижной израильской видеотеке, не какой-нибудь русской пиратской. Кому-то не угодили беженцы. Ну кому могли не понравиться эти толстячки и старушки с таким густым акцентом? Да нет, я все сама понимаю. Да что вы, ничего такого, просто фильм очень длинный, знаете, формат, и новое поколение – ему непонятно, кто такие, зачем едут, зачем английский учат. От ярости и ошаления я пропустила еще несколько вводных эпизодов. Так что задание потомству проследить, а то я так и не заметила, все ли еще Рик в этой новой прокатной версии возит оружие Франко, или уже перекинулся в марксисты? При нынешнем раскладе такие вкусы, как у Рика, его б далеко завели… А нас, помнится, они-то и восхищали. Нам он казался образцом независимости. Было тогда даже такое понятие – порядочность, и как-то она включала эту самую независимость… В этом, как я теперь понимаю, и было воспитательное значение фильма. А вот пример два: кто смотрел замечательного «Барри Линдона» Стэнли Кубрика? Это фильм-музей, по которому должны учиться художники. Вот интерьер. Вот портрет. Вот пейзаж. Запомни. Лучше не увидишь! А Шуберт? Тема судьбы? Боже мой! Так вот: помните – Барри Линдон становится шулером. Кругом Версаль, а он обыгрывает маркиза с такой беспомощной улыбкой. Маркиз весь в земляничном шелке со сливками, и сыплется золото с кружев и отовсюду – жуликам в карман. Проигравшись в пух, бедный маркиз делает жест манжетами, мол, все, пойдемте обедать. Платить ему нечем, Барри вызывает его на дуэль, маркиз загнан в угол. Закат над Версалем. Прекрасный и ужасный XVIII век, разливая абрикосовое сияние по боскетам, закатывается под тему судьбы. На сцену, в лице Б.Л., выходит хам. Маркиз еще раз улыбается страдальчески и пускает себе пулю в рот, в эту самую улыбку. Так вот, ничего этого больше в фильме нету. Ищи свищи. Может, приснилось. С этим я пошла по знакомым. Никто моих наблюдений не подтвердил, но и опровергнуть никто не мог, зато у каждого нашлось свое заветное, незабываемое. Друг-историк рассказал, что как-то раз он смотрел знаменитый нацистский фильм «Еврей Зюсс» в израильской синематеке с приятелем. А этот приятель когда-то видел оригинал. И оказывается, что в той версии, которую показывают в Израиле, в конце выпущены кадры, изображающие кадиш в синагоге, ибо это ужасно гротескная сцена, оскорбительная для Зюсса. А соседка-художница выслушала меня и говорит: «Поехали мы раз, это еще в начале 1980-х было, в Ригу с Илюшей Казарновским. Ну, Рига! Сидим в кафе: “Вана Таллинн”, взбитые сливки. Илюша разнежился и рассказал нам по кадрам “Ночную бабочку” с Катрин Денев. Он рассказал весь фильм, который мы никогда не видали, но с тех пор мы его видели несколько раз – рассказ его был очень точный. Только у Илюши был один эпизод, которого в фильме так и никогда и не было, – а с чего бы ему придумывать? А эпизод такой: один из клиентов Катрин Денев, японец, вынимает коробочку из саквояжа, а в коробочке пчелы. И этих пчел он сажает на нужный орган – и орган на глазах у зрителя пухнет, пухнет и принимает невероятные, чудовищные размеры. И им, прекрасным, чудесным, немыслимым, делает свое дело. И вот я до сих пор представляю этого японца, как он достает коробочку, как он улыбается… И – нету этого! Нигде!» (А я помню, когда я фильм смотрела, японец там был. Толстый, невысокий, кланялся, улыбался. Доставал что-то, открывал – а потом была какая-то невнятность. Слишком быстро. Обрыв или обрез. Ничего.) Тут мне рассказали, что вообще это сюжет ремизовского знаменитого потаенного сочинения «Табак», которое иллюстрировал Сомов. Оно издавалось для узкого круга в количестве 80, что ли, экземпляров. Его читали в каком-то спецхранилище для порнографии в Ленинке. И вдруг меня озарило. Японец для отвода глаз. Читатели «Табака», как и сам Ремизов, были живы в Париже в середине 1950-х. Был еще жив Ларионов. Или те, кто могли знать от Дягилева, или Нувеля, или Сомова (Дягилев умер в 1929, а Нувель и Сомов дожили до 1940-х), например, Кохно или Лифарь. Полянский, беглец из социалистической, русскоговорящей Польши – с кем он общался в Париже? А няня моя была уверена, бедняга, что наши специально для фильма «Мост Ватерлоо» с Ричардом Тейлором и Вивьен Ли отсняли трагический конец. А в настоящем английском конце она за него выходила.